Психзащиты ребёнка в ситуации насилия
По следам разговоров с друзьями на кухне.
Когда находишься внутри дисфункциональной системы, в которой нормой становится угнетение, подавление, запугивание — крайне сложно сохранить внутри себя несогласие, внутреннее противоречие и удержаться в нём. Вот это «окей, я здесь, но я всё ещё не согласен с происходящим». Даже у взрослых людей психика делает всё, чтобы суметь объяснить происходящее, нормализовать его, найти логику и аргументы, почему то, что происходит, происходит. И хорошо, что пытается, потому что жить в вечной фрустрации не хватит никакой души.
В этой связи я думаю о детях, которым пришлось пережить насилие в той или иной форме. Когда я размышляю об этом, мне остро становится так жаль, что с ними это произошло. Потому что я вижу, как даже взрослым людям непросто в ситуации трэша, а что говорить про маленьких.
Если даже взрослому человеку, который плюс-минус осознанный, рефлексирующий, имеющий ресурсы в виде денег, времени, жизненного опыта, связей — даже ему так сложно остаться в этом внутреннем раздирающем конфликте. Даже он стремится нормализовать внутри себя происходящее снаружи насилие.
Что говорить о ребёнке, который растёт в семье, где нет безопасной гавани, где подавляют, унижают, не уважают, затыкают рот, буллят, напиваются, ведут себя неадекватно, и прочее. У ребёнка нет власти, ему некуда идти, он целиком зависит от взрослых. Вчера в ходе обсуждений и наблюдения, я так явственно увидела, как психика делает вот этот внутренний кульбит, лишь бы не остаться в противоречивой картине мира. Как она перебирает психзащиты, чтобы не чувствовать боль.
У ребёнка в ситуации насилия, если не оказалось рядом альтернативных поддерживающих взрослых, по сути нет другой дорожки, кроме как внутри себя сдаться насилию, нормализовать его, и тут уже вступает в дело разнообразие психологических защит:
отрицание («этого нет»), избегание («это есть, но я выбираю не думать про это»), интеллектуализация («я анализирую происходящее, чтобы не чувствовать страха»), рационализация («я объясняю, почему это происходит и почему это нормально»), идентификация с агрессором («я хочу быть таким же, как тот, у кого сейчас сила»), контроль («если я пойму логику агрессора и буду действовать в рамках этой логики, со мной ничего не случится, я смогу это предотвратить»).
И ура, что защиты срабатывают, иначе справиться с ужасом было бы совсем невозможно. И такие процессы, понятное дело, не только на уровне одного человека или семьи.
Потом, в ходе терапии, в ситуации безопасности и поддержки, мы начинаем медленно, очень медленно, вспоминать, вспоминать, вспоминать. Называть происходящее, возвращаться в переживания, исцеляя, разглаживая очередную болезненную точку, распутывая ещё один клубок. «Это было. Это происходило. Это ужасно. С тобой это случилось. Ты не виновата. Ты не могла это предотвратить». На эту работу нужно много времени и много безопасного пространства.
Когда находишься внутри дисфункциональной системы, в которой нормой становится угнетение, подавление, запугивание — крайне сложно сохранить внутри себя несогласие, внутреннее противоречие и удержаться в нём. Вот это «окей, я здесь, но я всё ещё не согласен с происходящим». Даже у взрослых людей психика делает всё, чтобы суметь объяснить происходящее, нормализовать его, найти логику и аргументы, почему то, что происходит, происходит. И хорошо, что пытается, потому что жить в вечной фрустрации не хватит никакой души.
В этой связи я думаю о детях, которым пришлось пережить насилие в той или иной форме. Когда я размышляю об этом, мне остро становится так жаль, что с ними это произошло. Потому что я вижу, как даже взрослым людям непросто в ситуации трэша, а что говорить про маленьких.
Если даже взрослому человеку, который плюс-минус осознанный, рефлексирующий, имеющий ресурсы в виде денег, времени, жизненного опыта, связей — даже ему так сложно остаться в этом внутреннем раздирающем конфликте. Даже он стремится нормализовать внутри себя происходящее снаружи насилие.
Что говорить о ребёнке, который растёт в семье, где нет безопасной гавани, где подавляют, унижают, не уважают, затыкают рот, буллят, напиваются, ведут себя неадекватно, и прочее. У ребёнка нет власти, ему некуда идти, он целиком зависит от взрослых. Вчера в ходе обсуждений и наблюдения, я так явственно увидела, как психика делает вот этот внутренний кульбит, лишь бы не остаться в противоречивой картине мира. Как она перебирает психзащиты, чтобы не чувствовать боль.
У ребёнка в ситуации насилия, если не оказалось рядом альтернативных поддерживающих взрослых, по сути нет другой дорожки, кроме как внутри себя сдаться насилию, нормализовать его, и тут уже вступает в дело разнообразие психологических защит:
отрицание («этого нет»), избегание («это есть, но я выбираю не думать про это»), интеллектуализация («я анализирую происходящее, чтобы не чувствовать страха»), рационализация («я объясняю, почему это происходит и почему это нормально»), идентификация с агрессором («я хочу быть таким же, как тот, у кого сейчас сила»), контроль («если я пойму логику агрессора и буду действовать в рамках этой логики, со мной ничего не случится, я смогу это предотвратить»).
И ура, что защиты срабатывают, иначе справиться с ужасом было бы совсем невозможно. И такие процессы, понятное дело, не только на уровне одного человека или семьи.
Потом, в ходе терапии, в ситуации безопасности и поддержки, мы начинаем медленно, очень медленно, вспоминать, вспоминать, вспоминать. Называть происходящее, возвращаться в переживания, исцеляя, разглаживая очередную болезненную точку, распутывая ещё один клубок. «Это было. Это происходило. Это ужасно. С тобой это случилось. Ты не виновата. Ты не могла это предотвратить». На эту работу нужно много времени и много безопасного пространства.
